|
|
|
December 3rd, 2009
10:44 pm - Идеальный текст.
"... В противоположность своему брату Гансу, с первого дня войны постоянно находившемуся на передовой и командовавшему штурмовыми отрядами, Эрих, на котором военная униформа сидела катастрофически плохо, как одежда с чужого плеча, провел все военные годы в различных дивизионных штабах, где рисовал полевые карты. При случае, после нескольких дней отпуска, проведенных дома, в Рейнской провинции, он заезжал и к нам, в Тюрингию. Однажды братья встретились там, но я немного чего услышал из разговора между богато декорированным знаками отличия лейтенантом и простым скромным ефрейтером... Это был один из тех вечеров, когда меня рано отправили спать. После приездов Эриха мои родители всегда оставались задумчивыми, даже подавленными... Голос дяди стал более низким, как бы глуховато журчал; раз мне показалось, что из соседней комнаты донеслись такие слова как бессмысленно, проиграна, преступники...
В каждом своем письме Эрих делал маленькие пейзажные зарисовки; в одном из найденных мною писем я прочитал, что в свой прошедший отпуск он не захотел ехать в Рейнскую провинцию, не захотел возвращаться домой в рейх, а провел вместо этого счастливое время в Галиции. На всех последних письмах к разведенной сестре, дошедших полевой почтой в феврале 1945 года, следы слез моей матери, позже этой даты ни малейших признаков жизни.
Голос Ёрна перешел на хриплый шепот. Он еще раз полистал блокнот и закрыл его. Красную вязаную безрукавку я носил потом сам. Какую такую безрукавку? После войны моя мать собрала небольшой деревянный сундучок, сложив туда несколько рубашек, безрукавку, немного белья, носки, кофе в зернах, сигареты. Для Эриха, если он вернется. До самой своей смерти она свято верила в это. Потом я долгие годы повсюду таскал с собой этот сундучок. Через девять лет после окончания войны, когда у соседей вернулась из Воркуты Юлиана, в доме вспыхнула надежда: вот теперь и Эрих скоро вернется. Вместо этого в семье стали умирать один за другим. До самой своей смерти, тридцать лет после окончания войны, бабушка всюду рассылала объявления о розыске. А Эрих тем временем уже давно числился среди убитых. Это было на совести Риты, жены Эриха. С тех пор, как он женился на «богеме», он стал еще реже бывать дома и всегда один. Извещение о смерти — это был клочок бумаги для Дюссельдорфа, а в Кёльне ему никто не придавал значения. Но только с тех пор я стал носить безрукавку.
В Сант-Анджело, на маленьком кладбище, стоя перед местом захоронения Вернера Хельдта, я отдаю одновременно дань и той воображаемой могиле, в которой лежит мой дядя Эрих Шухардт. А есть ли та могила? Когда тебя разрывает снаряд, какая уж тут может быть могила. И если твой труп гниет в засыпанной воронке, земля похоронки не вышлет. Да и стоит ли того похоронка, чтобы ради нее умирать? Без слов, только мой отец кивал иногда в знак согласия, стены нашего дома нашептывали нам, что Эрих просто в долгом отсутствии; задержался где-то далеко у одной из этих Надей или Ирин, которых так часто и так прекрасно рисовал; восточная загадочность, русская душа, об этом он всегда пространственно писал в своих фронтовых письмах; эти последние зарисовки степи и нескончаемого неба помогали ему в его вечных душевных поисках и раздумьях держаться остраненно по отношению к ставшей ему чужой семье, рухнувшему браку, отечеству, отягощенному таким обилием преступлений...
Ёрн смотрел в окно, в темноту снежной ночи. Эрих ведь действительно мог бы еще, став глубоким стариком, где-то жить. Однажды, проходя краем мимо Лыса-Гуры, я был в этом почти уверен. А еще однажды, когда ехал ночью в Париж и сидел в вагоне, шедшим из Москвы, я увидел в темном проходе мелькнувшее лицо, которое... Ёрн повернулся лицом к комнате. Теперь я уже последний, кто еще ждет сегодня и задается этим вопросом, но стоит мне только представить, как дядя вдруг неожиданно появился в наших местах, идет через наш город, и в самое сердце его неувядшей памяти на каждом шагу его ранит шок неузнавания, так я сразу больше не хочу его возвращения домой и даже не хочу знать ответа на свой вопрос..."
(с) Юрген Беккер
Current Mood: молюсь на буквы
|
December 1st, 2009
09:01 pm - Ты тут.
Погорячился – выскочил из дома, словно заключенный на свободу, а идти некуда, лишь в себя, глубоко, в самое ядро – пришлось следовать такому маршруту. Была темная летняя ночь, такая июньская чернота могла вызвать трепетное волнение в любом одиноко гуляющем, но только не в двенадцатилетнем Петро. Он шагал уверенно по песчаному берегу, но лицо его изображало стыд, это был даже не стыд, разбивший вазу или совравший по пустяку, стыд предателя не мог спрятаться в его морщинах на лбу, в напряженных и сухих губах, приподнятых бровях. Над промышленным городишкой натянуто грязное украинское небо, а вокруг эти сказочные деревья, высокие, густые, но незаметные из-за своей провинциальной скромности. В такой пейзажности только безнадега и тупиковость.
Через два дня Петро исполнится тринадцать, он, настойчиво сопротивляясь с быстрым ходом времени, старался забыть про это. Когда мальчик приоткрыл деревянную дверь в тесную кухню, то увидел по-здешнему толстую муху, она громко жужжала и отчаянно билась о потолок, тень ее углем рисовала на стене. Бордовые шторы придавали помещению розовый налет – какое маленькое чудо.
- Мама, ты тут?
Молчание – не пугает, не волнует уже никого. Мы готовы отдать-обменять-продать даже самое ценное дабы получить молчание, долгожданный эликсир спокойной жизни. Но в этой спальне, где все, казалось, существует по воле счастливого случая и держится на тонких ниточках, жизнь шла по каким-то своим законам, далеким от эпохи капитализма, которая царила уже за чертой города. Вся кровь Петро собралась в пальцах, волоски на щеках стремительно поднялись вверх – все ожидало хоть какого-либо звука.
- Чего так поздно?
Сердце начало биться чаще, приятное тепло пробежало по рукам и ногам. Петро лепил тишину, ощупывал ее, как глину, вытягивая линию за линией в поисках формы.
-Я…
Опять молчание, но уже не то, что было пару секунд назад – это молчание победителя, оно не пульсирует в каждом углу тебя и не давит своим присутствием, оно лишь маленькое последствие смущения.
Спокойствие.
Петро подбежал к женщине, на которой было много одежды, несмотря на жаркое время года за окном. Она лежала спиной к нему. Петро трогал ее запястья, целовал жесткие волосы. Мама… ты тут. Он почти бесшумно снял сандалии и залез под одеяло, считая трещины в стене напротив, он будто погрузился под воду, давление чего-то мокрого и плотного накрыло его.
***
Окса, мать Петро, была смертельно больна. Ее молодое и тихое в прошлом тело, становилось прозрачным и зеленым, в этом году она перевоплотилась в гидру, засела на дне. Опускаясь все ниже и ниже, примыкая к речным камням, она ослабевала и терялась. Когда-то Окса работала машинисткой, но частые мигрени не давали покоя и она ушла с работы, понимая, что находится в начале того самого конца, о котором часто читала в пыльных книгах. Дмитро, Тереза, Василь, Богдан… Она уже чувствовала, как ее имя будет звучать в хриплом голосе старухи, перечислявшей всех умерших.
Вены ее лились мелкими реками к локтям, синие реки как напоминание того, что ты жив, что кровь течет, что все идет вроде бы своим чередом.
Утром она отправила Петро гулять. Ходила и наговаривала – погода теплая, иди гуляй; тепло на улице – погуляй. То ли указ, то ли оправдание. Живет она без перил, сегодняшним днем, но и это настоящее так шатко, что не даёт сытости.
Петро вышел на улицу – провинциальная жизнь, как плоский экран, выдающий одну и ту же картинку. В мелких лужах отражались худощавые силуэты детей, бегающих около главной дороги: одна из соседских изображала цаплю, а все остальные дружно смеялись, дед Андрэ щурится и пересыпает табак, его усы прыгают – вверх, вниз. Он видит мир лишь левым глазом и выглядит как настоящий борец с несправедливостью, любит рассказывать истории о «своей войне».
Пришлёпывая старыми сандалиями и поправляя косынку, съехавшую на левое ухо, бежала Гала, соседка Петро, в сторону своего дома – видимо, она опять подумала, что забыла выключить утюг.
Бывает, люди, как домашние коты, стремятся придумать себе нового врага или неприятность– швабра, например, или голубь за окном. Уставших от степенной жизни, их влечет проблематичность. Даже если Гала понимала, что утюг выключен, она всегда возвращалась домой, порой не один раз, дабы убедиться в обратном, так ей казалось, что она занята вопросом глубокой важности.
Долгая песня субботнего утра.
Петро прошел через весь двор и повернул к реке. Там, лежа на траве, он заметил в небе что-то ярко-красного цвета: Петро не рассказывали истории о летающих тарелках, ему даже редко удавалось видеть самолет, поэтому он долго следил взглядом за «объектом». Слово «объект» Петро нравилось – как слово из радиоприемника.
Через несколько минут он услышал странный звук, напоминающий приглушенный выстрел, и что-то непонятное упало вблизи от места, где он сидел. Мальчик подбежал – это были лоскутки лопнувшего воздушного шарика. Петро усмехнулся – надо же, как странно – такой яркий. Он подумал о дне рождении.
***
Тринадцать лет.
Вот и настало утро понедельника. Петро увидел, что мама еще спит – наверное, рано.
За окном ватное, дымчатое начало дня – будет дождь.
Петро долго ходил из одного угла кухни в другой, рассыпал муку, гремел кастрюлями и искал вилки – а мама всё спала. Когда времени до обеда оставалось все меньше, Петро зашел в спальню.
- Мама, ты тут?
И последовало то молчание, которого так долго боялся Петро. Он забежал обратно в кухню и начал разливать молоко по кружкам, потом решил пойти и опять попробовать окликнуть мать, но решил, что нужно помыть вилки – он оттягивал момент, когда второй раз не услышит ответ на свой самый навязчивый вопрос.
***
Окса умерла еще ночью. Ее сняли с петель, как старую дубовую дверь и скинули вниз, только слышен звук падающего дерева, где-то далеко.
Пришло много людей попрощаться с ней. Все они окидывали печальным взглядом сначала кухню, а потом и самого Петро.
Петро боялся думать о том, что смерть мамы сделает его свободнее, сделает его более живым, но эти мысли так и лезли в голову. Теперь не нужно бояться и бояться того, что ты боишься. Теперь не нужно следить за чужим неровным дыханием, забывая про своё, не надо удерживать каждый шорох в пределах комнаты, как цифру в рамках тетрадной клетки. Спокойствие?..
Пришел и дед Андрэ, он небрежно взял Петро за локоть и подтянул его к себе. Беззубый, с земельными и морщинистыми руками, он говорил что-то про вечность души и встречи с мамой во сне. Всё это были сказки для маленьких детей, жаль, что Петро уже был слишком взрослый.
И пока Гала спешно накрывала на стол, роняя слезы на выцветшую скатерть, в окно бился, снова непонятно откуда взявшийся, желтый воздушный шарик – напоминание уходящего праздника.
|
November 23rd, 2009
07:21 pm - Трилогия.
Посвящается Любе, неродившейся сестре.
Эстрогены. Женщина первая.
По дороге домой Жу встретила в метро бывшего одноклассника и поняла - он взрослый. Ничто не влечет нас так, как прошлое : и вот она стояла и смотрела на него, на человека из той жизни, от которой остались только запахи. Грубая челюсть, гремит «тик-таком» в кармане, дышит на тебя парами ментола. Потом в трамвае она заснула не так, как в молодости – прижав подбородком шарф к ключице, а наклонив голову влево – по-взрослому уставшая. Живет Жу с мужчиной, уже наверное с мужем, потому что зрелая, потому что руки жилистые, кожа грубая, а мысли – тихие.
Жу я знаю давно, она из прошлого, но сегодня мы случайно встретились в баре, где готовят невкусные суши и подают кислое пиво, еда тут кривая, неаккуратная, будто все это назло, исподтишка. Ее лицу не хватало грубости, слишком мягкий профиль терялся в кричащих шторах, она сидела одна и я подошла к ней. Мы заказали текилу и разговорились, у Жу нет ключей от собственной квартиры, поэтому она сидела и ждала телефонного звонка, я же зашла просто выпить. Она была немного взволнована и тогда я спросила, в чем же дело, на что она разложила пасьянс из тестов на беременность вдоль грязной барной стойки. Жу ждал маленький сюрприз, который, как она выразилась, «мурлыкал» у нее в животике уже три месяца. Жу не была этому рада, я была растеряна. Жу боялась говорить мужу о своем «котенке» и теперь у нее был маленький секрет. Такой противный, слизкий, глупый секретик. Мне хотелось разбить Жу о стену, как стакан, разорвать на клочки, как лист бумаги, выжать из нее последнее, словно из тюбика пасту, но вместо этого я улыбалась и делала это - с собой – мысленно. У нее там кто-то мур-мур, а она об этом вслух боится говорить, вдруг услышат. Так часто люди напоминают зверей, сегодня передо мной сидел заяц. Услышав невнятный шорох за спиной, он изо всех сил мчится туда, где нет и намека на страх.
Вечер уже скользил по крышам карликовых машин за окном, я перешла на кофе и во рту появилась невыносимая легкость и сухость. Я захотела домой – так резко, к нему, жарить спаржу, троить струю воды, умывая лицо.
Мы стояли на трамвайной остановке. Она врет мужу, я вру себе. Не отличаясь глубокой мыслью, мы просто стояли и курили. Потом я спустилась под землю, а Жу пошла налево. Вот так и распрощались.
Не наше дело – судить, и не наше – писать об этом. Но я пишу.
Эстрогены. Женщина вторая.
Взвинченная, платье усыпано грубыми складками, волосы нечесаные – Кира бежала вдоль оврагов, дышала как астматик и пугала окружающих. Пакеты бились о голени, она выворачивала пальцы, чтобы удержать их. Раннее утро, еще темно и сыро, а она заблудилась, ей хотелось хватать прохожих за пальто и просить о помощи, или позвонить какой-нибудь подруге, чтобы по проводу пробежала волна сочувствия и понимания. Но она бегала кругами, как загнанный в ловушку зверь, и понимала, что не есть ей кашу на Московской улице между пятью и шестью, не ходить в библиотеку по субботам и не взбивать подушку перед сном. Это был такой ничтожный для огромного города и такой могучий для нее одной крах - она потеряла себя. В мыслях еще виднелись следы уходящего разума, но все-таки нечетко, еле-еле. Читать о сумасшествии гораздо легче, чем его ощущать, так что вы даже не понимаете, вы представить себе не можете – каково.
Не было уже сил ненавидеть, бояться, кричать, только остались – пустота и желание быть дома. И Кира похвалила бы за ужином сейчас даже скверное блюдо соседки с пятого этажа, сказав об удачном сочетании продуктов, даже не обижалась бы на выкрики в свою сторону слабоумных парней со двора, только бы вернуться домой, под свой стеклянный колпак. Но вместо привычных пятиэтажек виднелись высоченный дома, и красивые машины то и дело проезжали мимо, гуляли незнакомые лица и не по-здешнему гавкали собаки.
Кира коллекционировала болезни, выставляя их чинно на полочку, как некоторые выставляют статуэтки слонов. По методу индукции легкая простуда перетекала во всеобщее зло, но ее корабль никак не терпел крушения, только морская болезнь: легкое головокружение, тошнота и мелкие приступы паники. Как-то в детстве Кира наступила на цыпленка, весь вечер она плакала в детской, ковыряя пальцем стену. Наутро она ела, разговаривала много и часто, иногда смеялась, и все подумали, что детскому страданию пришел конец. Но тем временем Кира ждала какой-то расправы за свой проступок, во сне она часто видела, что кто-то, такой же неаккуратный, как она, нечаянно наступил на нее. Кровь за кровь.
Как кипятком по нежной коже – Кира увидела знакомые цифры на табло автобуса. Она забежала в переднюю дверь и села возле спящего человека в шляпе. Но она не была рада, не чувствовала успокоения, она знала, что потеряться не так страшно, как, отыскав свой дом, понять, что его потеря была удачным времяпрепровождением. Кира не насытилась страданием, она хотела еще поворота, но уже более резкого, так, чтобы не найти дороги назад.
С утра Кира пошла к психоаналитику. В пятнадцатый раз за месяц.
Эстрогены. Женщина третья.
Когда уже знаешь свой запах, чувствуешь его – жить скучно. Словно загадок нет, сложная задача решена, а ты не ощущаешь удовлетворения, это как увидеть свой затылок без зеркала или знать, что произойдет завтра, через месяц, год.
Тата переживала инволюцию, она находилась где-то между началом и концом, в свои пятьдесят, наверное, уже ближе к концу. Не вела она войну с морщинами, как и с болью в костях, плохой памятью, она боролась со скукой. Так отчаянно, как никогда – даже в младших классах, когда Тату отдавали на руки скучным соседям, она не чувствовала так глубоко свое одиночество. Сейчас же она была готова проводить ночь с кем угодно, будь то даже женатый мужчина: о моральных устоях и речи не может идти, когда тебе настолько паршиво. Детей заводить было поздно, да и боялась Тата их, кричат они громко и странные какие-то.
Этим утром она скользила по простыням, тихо, чтобы не разбудить его, она точечными движениями отправилась на кухню. Закурила. Он еще спал, крепко спал, у него ведь насыщенная жизнь. В свои шестьдесят выглядит как принц, шестидесятилетний принц – да, сохранился он хорошо: седых волос не отыскать, голос спокойный, уравновешенный, нервы стальные, а тело сильное и живое, похож на памятник – вечный. Как много лишних слов она слышит от него, время тратит, письма пишет, подарок вот на новый год купила. Он же, как экспонат в музее: посмотреть на него можно, дотронуться – нет. Его жена звонит часто, Тата много думает о ней, переживает, ставит себя на ее место, а что толку – он как моряк, живущий на два берега. И иногда Тате кажется, что она с ним лишь потому, что старая и уже женщиной себя не чувствует даже, а он – для прикрытия.
Прозвенел будильник, он машинально отправился в ванну. Тата зашла в спальню и начала застилать постель. Тут на белоснежной простыне она увидела красное пятно, такое насыщенно кровавое, вызывающее. Революция на простыне. Неужели?.. Менструация у Таты прекратилась еще года два назад, и тут этот звонок из прошлого, красный звонок на белой простыне. Тата почувствовала ноющую боль в ногах, спине и острую – в животе. И эта боль будто возносила ее, Тате казалось, что она становится выше ростом и даже шире в плечах. Можно было насытиться тем, что ты женщина, и, словно, этого было достаточно, чтобы дать ответы на самые разнообразные вопросы. Ты счастлива? Я – женщина. Тебе одиноко? Я - женщина. Что ты будешь на ужин? Я – женщина.
Когда он ушел, она в первый раз почувствовала не сожаление, а легкость, словно тяжелый груз с плеч.
На завтра он приехал, но Тата не открывала дверь, не поднимала трубку. Своим молчанием она словно говорила – «я - женщина».
|
05:38 pm
Некоторых людей не надо любить, их не надо ненавидеть, на них просто нужно насрать.
|
November 22nd, 2009
12:43 pm
<< Мой возлюбленный принес мне пистолет. Он принес его, заглядывая мне в глаза, чтобы он просто полежал у меня день, а потом, испугавшись, унес. А потом принес три пистолета, они лежали у меня долго, все заряженные, и он долго не звонил мне. Я все ждала его звонка, хотела сказать ему:
– Забери! Я предчувствую что-то нехорошее!..
Все-таки он позвонил. Я сказала эти приготовленные ему слова. Он тут же примчался несвойственно быстро и точно для него. Взял пистолеты и разрядил их. Вынул обоймы, а сами остовы оставил. Я улыбалась в те дни, засыпая, вспоминая его озабоченное лицо, когда он засовывал под ремень обоймы с патронами.
И вот он опять привез уже револьвер. И это был револьвер весь заряженный. Семь пуль. И я часто смотрела на черный мешочек, заброшенный у меня на шкафу, где хранилось все это: «А неужели он не боится за меня? Неужели?»
И когда он принес мне этот, уже пятый по счету револьвер, весь заряженный, я осознала, что «ЗДЕСЬ НЕТ ЛЮБВИ». Не-ет, не так, как говорят другие девушки, с подвывом и правдой жизни в глазах: «Он не лю-ю-юбит меня!» Нет! Я очутилась в огромном пустом поле, оглядев которое, можно было только и проронить:
– Здесь нет любви. Более того, здесь нет ни-че-го. >>
(c)
|
November 11th, 2009
10:04 pm - Ловушка для муравьёв.
Они сидят на диване. На обоях пальмовые ветви, из щелей в оконной раме доносится шумок машин, напоминающий звуки моря - шшшш… Грубое одеяло из верблюжьей шерсти словно песок - сырой коричневый сахар, сладкий, колющий спину. А вот кастрюли на кухне прогремели – нет, это голодные чайки кричат, отчаянно порхают над водой. И тут холод укусил ее за плечи, батареи отключили – как пережали сонную артерию: постепенно начали теряться море, песок, чайки среди пестрых ковров, что висели в прихожей и своим вызывающим видом вернули их на землю, в настоящее.
Она локтями уперлась в спинку дивана, холодные красные пальцы сжала в кулак. Посмотрела на него и задумалась.
«Делайте Ваши ставки, господа».
Вот колесо рулетки крутится-вертится, шарик перепрыгивает из одной ячейки в другую: сначала белозубый принц в дешевых, но всегда идеально выстиранных и выглаженных рубашках ждал ее каждый вторник после восьми под мостом; хорошее время было, правда – бестолковое. Двумя месяцами позже напомнил о себе старый знакомый, давно она его не видела, как оказалось, изменился в лучшую сторону – отрастил бороду, украсил пальцы серебром и начал снимать кино, но как-то не сложилось у них. Грустная, уже немного изношенная, как старый вельветовый пиджак, она все равно не выходила из моды: липкие губы, большие надежды и маленькие шансы, разноцветные коктейли, гостиницы, номера телефонов губной помадой по зеркалу в ванной, но мимо цели, будто сквозь саму суть пролетала вся эта мишура.
И тут прозвучало сухое «Ставки сделаны, ставок больше нет». Появился он: такой холодный, синий свет шел от него; этакий Боб Дилан с малокровием – белый как полотно, серьезный, глаза большие, совьи. Любовь? Да нет же, о любви она мечтала лет в 17, да и то не как о чувстве, а как о спасении от своих эгоцентрических речей.
Сейчас он смотрит прямо ей в лицо, она так и сидит, немного шатаясь из стороны в сторону, только локти ей помогают находиться в равновесии, руки уже не держутся в кулаках, а просто болтаются, как на ниточках. Боль способствует самосохранению, принятие боли – к упоению ею в будущем. Приходишь к воспитанию в себе горностая – гордое название и маленькие размеры. Это не «горе от ума», это слабость, милая. Он с неохотой вспомнил о том, что завтра привезут детей и она опять станет шумной, вспыльчивой и рассеянной. Казалось, он живет уже вовсе не своей жизнью, а ее – изучая метаморфозы в поведении и мелочи, которые могут вывести ее из себя. И только сейчас он понял, насколько же они несчастны, ему стало жаль ни себя, ни ее и даже ни детей. Ему стало жаль этот маленький, немного жалкий, мирок, что окружает их – ведь он мог принадлежать кому-то другому, тому, кому нужна жизнь.
Хорошо, что воздух чист, а стены гуманны, они не давят, просто дышат так неловко, дышат…
Подумалось ему – мы как муравьи: такие разные и интересные, но всё же – только муравьи. Живем насыщенной трудовой жизнью, пока кто-то не ударит носком кроссовка по нашему дому и не покатится все к чертям.
|
November 10th, 2009
10:53 pm
Помню, в одной анкете были перечислены любовницы, а напротив их фамилий — мнение того мужчины, с кем они были связаны. Меня поразила характеристика одной из них: была любовница, теперь — «просто человек».
(c)
|
November 7th, 2009
09:45 am
На практике по анатомии. Биофак.
-А где головной мозг? Черт возьми, куда он подевался.… А, вот он, под столом.
*****
-Алло. Привет, а что ты делаешь?
-Получаю престижное образование.
*****
-Скинь мне на флешку информатику.
-Ой, у тебя там фильм «Сумерки»!
-Ладно, попрезирай меня, только не больше 20 минут.
*****
Надо начать вести дневники. И прочитать книгу нашего препода по психологии. Ночами будет горячо )
Любите свой город пока он живой, пока его не взорвали танки
|
November 5th, 2009
11:10 pm
Из телевизора:
Деревня. Бабуля:
- Да нет у нас гриппа свиного, мои все свиньи в сарае сидят, откуда гриппу взяться?
Вторая бабуля:
- А у меня свиней вообще нет, закололи кабанчика тем летом, так что гриппа – точно не будет.
Вот так и живем, господа.
Для архива – сегодня первый снег.
Вспоминаю лето, оно ведь было же, фотографии – свидетели.
Current Location: квартира номер 94
|
November 2nd, 2009
05:54 pm - зюзи вы
Вот как-то так сложилось, что ревность у меня ассоциируется с глупостью. Возможно, во всем виноваты знакомые или же наблюдение из собственной жизни – чем выше становился мой уровень интеллекта, тем ниже концентрация ревности в отношениях. Это какой-то животный порыв, одно дело боязнь потерять человека, другое – я ревную к рекламному плакату девицы в магазине или же к бывшей девушке, которая пишет смс-ки. Ну да, с виду второе кажется посерьезнее первого, но это не так. Зачем вообще быть рядом с человеком, которого ты ревнуешь к бывшим. Какой-то мазохизм.
Отсутствие самоуважения. Да, я боюсь потерять тебя, я держусь, я выпендриваюсь, но я никогда не буду втихоря ревновать тебя. Низость
Я могу только со сладостью издеваться над ним, мол, а помнишь. При этом мне уже как лет сто наплевать на того, кто был до.
А я встречала людей, которые играют в миссис Марпл и так много тратят времени на размышления о том, с кем он спал до тебя. Так и хотелось сказать – Вот, дурра. Наплюй. Размажь.
О, нашла картинку «Много белого вина». И где-то под столом бегает наглый кот
|
October 31st, 2009
01:59 pm - [БГУ]. День первокурсника
( + много пьяных лиц )
Current Music: Грин Грей - Эмигрант
|
October 25th, 2009
08:28 pm - Неудачник для неудачников.
Здравствуй, мама.
Осень. Прекрасно?.. Все теперь не так просто, мам, как в детстве – аппликации из каштанов и желтых листьев. Вырезав аппендикс хороводом мыслей, твой взрослый мальчик опять натыкается на то, что собирает внутри себя лишних людей. Они давно уже строго выстроились вдоль трахеи и ждут, пора выгонять чужаков из своего двора. Мое внимание сосредоточено на их пальцах, что так жадно мнут кончик карандаша в моем кабинете.
Я еле сдерживаюсь, ибо напряжение растет с каждым часом, который мне не дают поспать с утра эти дивные соседи с глупым псом, которого презираю я и, тем более, моя кошка. Она не может понять, наблюдая за этим спаниелем из окна, как чертова собака отдает столько энергии холодной улице, не получая ничего взамен. Нас учили книги тонкому уму и сообразительности – «никогда не делай все за зря» - мы как эти коты – гуляем сами по себе и не носим тапочки в зубах, ну и что с этого теперь – кажется, что с удовольствием бы грыз кость в углу, гулял в дождь и снег, а поздно. После тридцати ты сам отвечаешь за свои ошибки, мам. Зачем отпустила меня в этот город больших пробок и маленьких возможностей заниматься незаконным врачеванием и путаться под ногами у неудачников, я расплачиваюсь за диплом психоаналитика, прямо как наш отец когда-то.
Через меня прошел весь этот городишка со своими «мне нужна помощь», а даже знаю какого цвета глаза у любовницы самого бездушного богача (и такого же цвета глаза у жены грузчика – что вызывает какие-то подозрения). Но не подумай – я не сплетник, просто сейчас я подумываю об увольнении. Наверное, я решил сменить ориентацию, например, раскладывать товар в магазине куда забавнее этих рецептов. Осенью хочется упростить себя до ид, чтобы выжить.
Между мной и пациентами огромная пропасть, как между теми людьми, что ездят с утра в троллейбусе и теми, что на собственном авто – они смотрят друг на друга в пробке сквозь пыльные стекла непонимающе. Первые завидуют вторым, а вторые сочувствуют первым.
Мама, каждое утро я как крыса в колесе – пробки, пробки, пробки, а потом у себя в кабинете. Вот и девушка в атласной юбке ниже колена, она несет в себе очень важную функцию для этого времени суток – фабрика для производства отвратного кофе и глупых замечаний на счет погоды. Вот она склонилась над столом и ее кудри легли на раскрытую книгу: рыжая прядь оказалась где-то между «Уже роятся мошкара и мухи, что так оживляются после захода солнца…» и «Тогда они рассыпаются и продолжают летать…». Ты бы наверняка хотела, чтобы она была матерью моих детей – такая тихая и шерстяная, местами яркая и пахнет дорогим стиральным порошком, как халат на вешалке в ванной комнате.
Между восьмью и десятью часами утра я читаю много и все подряд, как в тюрьме, в надежде найти что-то новое, свежее, раннее не испытываемое. Ну а потом опять – пробки, пробки, пробки – только уже в моей голове. Пробки из чужих болей, депрессий, таблеток и ошибок.
Помню, как в студенческие годы мы курили травку и рассматривали лица людей в метро – дурачились, нам казалось, что мы понимаем психологию всего человечества, размазывая свои пьяные теории об скользкие поручни. Ты ругала меня: «Как ты станешь хорошим специалистом, прожигая время, посмотри на отца, он целыми днями работает в кабинете». А ведь ты была права - сейчас все гораздо сложнее, куда изворотливее, но скучнее, мама. Жизнь стала невыносимым блядством. Сегодня, например, мне снилась головная боль, будто в башку забивали стальные гвозди, и молния проходила сквозь все тело - судороги. С утра я включил телевизор и, как оказалось, нынешняя молодежь зависает в психиатрических отделениях с легкими формами депрессии и употребляет слово «псих» гораздо чаще, чем в те времена, когда в психушках воняло мочой, крысы бегали по подушкам, а лечили всех электрошоком. Сумасшествие в моде, мам? Ну а тебе откуда знать, я ведь и сам был удивлен, когда ко мне начали приходить потные и слезливые родители со своими детьми, считающими депрессию утонченном формой существования. Мам, от этого меня тошнит.
Октябрь. Я сижу сейчас такой опустошенный и прокуренный ранним утром возле окна, поддерживая запястьями скулы, в замке собственных посидевших волос. Под теплой шубой из дешевого меха этого утреннего города прятались лица – сонные, не желающие «менять». Уехать бы в голубой Рейкьявик, увидеть тебя, мам – с мундштуком и кольцами, одетыми поверх перчаток. Передавай там привет папе, улыбающемуся с фотографии, что висит в твоей спальне.
|
October 18th, 2009
10:18 pm - Письмо
Здравствуй,
А нынче белой пылью посыпают плечи нежильцам, ну и нам с тобой – тем, кто празднует инверсию сигаретой, длинною в двадцать пять шагов. Закрой глаза – увидишь прошлый год – ты помнишь? – острые крылья городских птиц, грязное небо и сферические вазы на подоконнике. Тогда шторы пахли дешевым сигаретным дымом и лицами нелучших друзей, случайно зашедших попить чаю. Я живу с Ним по-старому.
Когда сосед пропил саксофон, стало немного грустно, какая-то зловещая тишина, ожидающе молчали полысевшие березы. Пришла зима. Леночка с верхнего этажа, точив локти об подоконник, выбивала свои индийские одеяла; разноцветный бисер бился нам в окно. Дом напротив, похожий на пчелиные соты, заселили новыми людьми и мы с Ним наблюдали, как новоиспеченный школьники тянут тяжеленные портфели через дорогу, больше людей стало ездить по утрам в трамвае, лица вроде и те же, но запахи другие, запахи новых персонажей.
Он такой же кудрявый, в смешных очках и немного циничный, я – постарела. Вчера Он хотел сделать мне подарок, но я, поразмыслив, поняла, что еще не готова. Помнишь, как говорила наша мама, нужно созреть – красиво завязывать банты, читать глупые сказки и 2 ложки масла в тесто.
Вчера на балкон залетел голубь, спрятался в угол и на завтра умер, я не люблю, когда ко мне приходят хвастаться или же умирать. Но со вторым легче справиться: я попросила Его вынести труп во двор и закапать. Теперь под холодным снегом, где-то между красными каруселями и скамейкой, лежит глупая птица, знакомая мне.
Зима – время разлук и лишней выпивки, я, наверное, боюсь. Все проще, чем в этих желтых книгах, что мы берем с Ним в местной библиотеке, - хочу остаться там, где мне хорошо, никаких личностных поисков и психических болей на 25-ой странице, измен на 43-ьей, самоубийства – на последней. Ах, как скучны эти лица в жизни, они только и делают, что придумывают себе грусть. О счастье написать можно три слова, о грусти – миллиарды.
По вечерам Он возиться со своими чертежами на кухне, важно выпучив губы и поглаживая сальный лоб, а я пишу тебе письма и иногда рисую круги пятками на ковре. Ты знаешь, я люблю его, такого тихого и умного, угловатый и эгоистичный он делает меня вновь собой, той, которую еще знала ты.
|
12:00 am - Три цифры.
Субботнее утро сидело на тротуаре возле моего подъезда; я вышла, оно встало и пошло за мной. Бегу к остановке с веселой надписью «Антифа», и оно тут как тут, смотрю – уже там стоит – играет в «обгонялки». Немного морозно, пар из люков, фонари отключены и из какой-то машины доносятся звуки отвратительной песни про «дождик».
В субботу тяжело – ходит только один автобус по утрам, а ходит редко – если опоздаешь, планы меняются с ног на голову. С остановки на меня смотрели 3 человека – мент, проститутка и бабуля – получилось, как в старой басне. Они тоже ждали автобус.
Проститутка в желтом пальто употребляла свой допинг – розовый шейк с крепкой сигаретой, бабуля с накрахмаленным лицом и розовыми губами носила видимо исключительно инопланетные шляпы и выглядела так, будто сейчас рассыпиться. Мент с виду, как и все остальные стражи порядка этого города. Ну и я – спешу на пару по философии. Все мы стояли с лицами опоссумов. Ждали зеленый автобус с тремя цифрами на табло ( пять, четыре, три) : то был своего рода магический обряд. Четыре взгляда, восемь глаз были устремлены на желтое здание, из-за угла которого с минуты на минуту должны были выехать эти три цифры. Холодные и злые мы перебирали замерзшими пальцами всю мелочь в кармане и топали с ноги на ногу.
Но прошло уже пять минут, а потом еще пять - автобуса все не было. Такая задержка серьезно била по слабой сердечной мышце старухи и пустому кошельку проститутки. Я же с ментом просто опаздывали по делам средней важности, поэтому даже как-то отделились от них ближе к левому краю остановки. Такие тихие и напряженные, как игрушечные пластмассовые солдатики рассыпались мы по остановке – а автобус все смеялся и смеялся над нами, он уже просто ржал.
И вот – едет, нет, просто плывет – спасатель средь бушующего океана, зеленый автобус. Казалось, он подмигивал нам правой фарой – мол, ребята, как я вас?.. Букашками мы подползи к тротуару, и стояли улыбчиво, наготове. Раз, два, три – марш! И когда мы уже были настроены прыгнуть во внутрь, усесться к окнам и расслабиться, этот хитрец просто не остановился возле нас. Да, вы не поверите, так нагло проехал мимо. Волна желчи понеслась по губам жертв такого насилия.
- Бардак!
-Суки!
-Вот козел…
Еще секунд 40 все стояли в каком-то замешательстве – как дети перед новым открытием – с непонимающе хлопающими глазами.
Потом проститутка сняла накладные ресницы и бросила их в карман, закурила еще одну и отправилась, видимо, домой. Старуха так и стояла. Мент начал нервно кому-то звонить, но на той стороне мира, где автобусы ездили часто, его слушать не хотели. Я словила такси. Моё утро осталось на остановке, а в такси на заднем сидении уже сидел день.
|
October 16th, 2009
06:14 pm - (с) Ирина Денежкина
Прав не тот, кто прав, а тот, кто счастлив.
Я ненавижу свое тело. Оно лишнее. С ним всегда слишком много хлопот. Одевать, держать прямо, руки по швам, краска на лице… И это надо делать обязательно, потому что это мой пропуск. Без него я ничто.
Я хочу трогать тебя, но я не могу – не та оболочка. Ты не хочешь. Тебе интересно с другими. А я хочу летать вокруг твоей головы и дышать тебе в ухо. Ты будешь смешно морщиться и думать о том, что тебе хорошо со мной. Ты будешь любить других людей и целовать их губы, а я запутаюсь у тебя в волосах и буду сидеть не шевелясь. Потом ты останешься один и поймешь, что чего-то не хватает. Тогда я выпутаюсь и подую на твои глаза. Ты сощуришься. Таким я тебя люблю. Ты поймешь, что тебе хорошо. Что весна и распускаются листья. Что тебя любят. И ты будешь любить. Не меня. Будешь сгорать от страсти, ревновать и кусать губы. Я буду вбирать кровь и слезы. Тебе будет хорошо, а мне плохо. Ты решишь, что нашел свою половину. Женишься. Будут два сына и дочка. Я даже знаю, как их зовут. Я буду в твоих волосах, в твоих глазах и губах. Однажды ты окажешься между Теми и Этими. И кто-то выстрелит. Я не помню. Потом ты будешь лежать в больнице. Твоя жена бросит тебя. Ей не нужен инвалид. Инвалиды вообще никому не нужны. Ты будешь кусать губы и видеть сыновей и дочку только в снах. Однажды спросишь:
- Где ты?
Тихо, чтобы никто не услышал.
А меня нет. Ты думаешь, быть мертвым лучше, чем инвалидом?
Тебе не нужна такая жизнь. Ты хочешь умереть. Я знаю, что если ты умрешь, ты будешь со мной. Но мне не нужно, чтобы так. Я хочу дышать тебе в ухо каждую весну. Но меня нет. Ты думаешь, тогда было просто так? Ты думаешь, что легко умирать за кого-то?
Меня с тобой нет. И твоя кровь и слезы возвращаются к тебе. Ты больше так не можешь. Но сынок говорит тебе по телефону:
- Не умирай.
Тайком от мамы. Шепотом.
Ты обещаешь.
Потом пройдет еще десять лет. Ты поймешь, что все было не напрасно. Когда научишься двигать ногами. Когда встанешь и пойдешь. А потом и побежишь. В тебя влюбится девчонка с третьего этажа. Твой старший сын закончит школу и пойдет учиться в твой институт. Декан вспомнит твою фамилию, потому что ты был самый яркий и солнечный. Твой сын будет таким же. Ты будешь гордиться.
Ты женишься снова. Твоя осень будет озарена солнечным багрянцем опавших листьев.
Родится дочка. Ты будешь самым счастливым человеком на земле. Ты купишь ей большую собаку. Настоящую. Ты будешь катать дочку в коляске, покупать ей мороженое и водить в садик. Потом в школу. Ты покажешь ей леса и луга, научишь любить гусениц и кошек.
А потом у тебя появится внук. Ты посмотришь в его глаза и испугаешься. Ты будешь избегать его и твой старший сын обидится на тебя. Ты будешь что-то доказывать, кричать и глотать таблетки. Тебя не поймут. Тебя будут упрекать. Подскочит давление.
Ты будешь лежать на диване с валокордином под языком. Ты будешь глотать слезы, потому что никто не захочет тебя понять. Ты прошепчешь:
- Тебя убивали в его глазах.
Ты уедешь с собакой в другой город. Будешь тяжело переживать разлуку с дочкой. Будешь плакать.
Твой внук подрастет и пойдет в садик. Сын напишет, что нельзя быть вечно врагами. Что вы друг другу родные. Ты приедешь погостить. Ты увидишь дочку и больше не уедешь от нее. А потом тебе покажут внука. Ты будешь натянуто улыбаться и дрожать внутри. Ты будешь бояться, что опять…
Внук похож на тебя. Ты посмотришь в его глаза и увидишь дождь. Я люблю дождь. Ты тоже. Ты полюбишь своего внука. Ты станешь ругать себя за то, что не приехал раньше. Но раньше ты не мог. У каждого свое время.
Ты познакомишь его с собакой и научишь драться. Ты покажешь ему небо и звезды. Ты купишь ему барабан и он будет будить тебя яростным стуком. Ты будешь самым счастливым человеком с ним. Ты будешь жить, окруженный любовью.
Младшая дочка закончит институт и выйдет замуж. У второго сына родятся близнецы – две девочки. Собака умрет. Твой внук вырастет.
Он будет не ночевать дома, а ты будешь волноваться и пить валокордин. Ты будешь кричать на него, а он будет торчать и спать с девочками. Ты будешь вдалбливать ему, что он еще маленький, а он беситься от того, что ты лезешь в его жизнь. Ты устанешь и измотаешь свои нервы. Поседеешь.
Внук будет писать песни и петь их чужим людям. Ты захочешь его понять. Ты решишь, что не можешь потерять его из-за своих амбиций. Ты придешь в клуб, где он будет играть со своей группой. Ты разнервничаешься и наглотаешься сигаретного дыма. Ты не узнаешь его на сцене. Потом узнаешь. Потом услышишь его песни. И поймешь, что он поет обо мне.
Ты уйдешь из клуба. Ты будешь, шатаясь, ходить по темным сырым улицам, смеяться и плакать. Ты закусишь до крови губу и упадешь на колени. На битые кирпичи. Но тебе будет все равно. Ты будешь кричать и никто тебя не услышит.
Ты придешь домой под утро, как и твой внук. Вы столкнетесь у двери и ты улыбнешься. И он улыбнется. А потом он ляжет спать, а ты будешь сидеть на кухне и курить. Выйдет в халате жена и ты скажешь, что ты любишь ее.
Пройдет несколько лет. Дочка выйдет замуж, у старшего сына родится мальчик, у старшей дочери – девочка. Близнецы подрастут и будут хватать тебя за нос. Твой внук подсядет на героин.
А потом он умрет.
Ты посмотришь в его остекленевшие глаза и увидишь те самые звезды, которые когда-то показывал ему. На похоронах ты не будешь плакать. Твой старший сын сляжет с инфарктом.
Твоего внука закопают в землю.
Ты пойдешь домой и по дороге услышишь весну. Ты сморщишься. Тебе будет хорошо. Ты спросишь:
- Почему все так жестоко?
А ты думаешь, легко умирать за кого-то?
Легко.
|
October 5th, 2009
08:57 am - Великий генетик
Необходимо клонировать воскресенье
|
October 4th, 2009
September 16th, 2009
07:40 pm
У меня тут сложные отношения с высшей математикой и анатомией нервной системы. А в это время жизнь протекает в быстром темпе. Да, выходите замуж, рожайте детей, меняйте работу… я застряла или это все торопятся?.. Начинаю замечать, что мое «вот поступлю в универ», «вот закончу универ», «вот устроюсь в клинику», «вот научусь рисовать», «вот съезжу в Голландию» застревают в телефонной трубке, пока моя сестра рожает двойню, а подруга выходит замуж.
Будьте проще.
Вот только допишу тут физиологию … чуть-чуть.
Когда уже начнется нормальная жизнь, а может это и есть жизнь - вот это времяпрепровождение в универе, маршрутки, набитые любителями пива с рыбкой, кофейный автомат, словарь-справочник, рисуночки. Ближе к зиме мне хочется ныть. А как живете вы?
|
August 25th, 2009
09:18 pm
Я за моногамию, потому что, когда у тебя похмелье, Он всегда принесет активированный уголь.
|
August 24th, 2009
01:36 am - Не спать.
Current Location: балкон
Current Music: машиныы
|
|
|
![[info]](http://l-stat.livejournal.com/img/userinfo.gif){kind=small}
snow_in_pocket's journal